Стасиковы дети: воспоминания о родном Гажине часть 2
Мама, Нина Марковна, удивительно вкусно готовила. Поваренных книг у нее не было, рецепты она не записывала. Все знала сама: сколько положить, как замесить, когда достать из печи. Если мама пекла хлеб, запах разносился по улице. Возвращаясь из школы, мы еще на подходе к дому чувствовали, что нас ждет что-то вкусное.
Гостей у нас принимали щедро. Однажды родственница зашла пригласить семью на свадьбу. Мама сразу собрала стол. Гостья смотрела на угощения и удивлялась: «Тетя Нина, у вас, как всегда, изобилие. А если бы вы ко мне так, невзначай, пришли, я бы и не знала, что на стол поставить».
Маму часто звали готовить на свадьбы и большие торжества. Она составляла меню, рассчитывала продукты, распределяла работу. Родственники помогали, ведь гостей собиралось много и кормить их приходилось не один день. Всем этим большим хлопотным делом руководила мама.
Сейчас я думаю: откуда у нее, тяжело болевшей, брались силы? А тогда нам казалось естественным, что она все умеет и все успевает. И сколько бы вкусных блюд я ни пробовала потом, мамина еда осталась для меня самой лучшей.
Когда приезжали родственники и друзья, мужчины отправлялись на рыбалку. Рыбу ловили сетями, иногда привозили целыми тазами. Мы все вместе чистили улов, а мама сушила его в русской печи. На печке лежали холщовые мешочки с сушеными вьюнами, домашними сухарями и белыми тыквенными семечками.
По выходным мама готовила рисовую кашу на молоке с румяной запеченной пенкой. Мы с братом ждали рядом, пока она достанет из глубины печи наше любимое лакомство, и нетерпеливо переминались с ноги на ногу: кому первому достанется кусочек?
А когда мама шла доить корову, я хватала кружку и бежала следом в сарай. Стояла возле нее и ждала парного молока. До сих пор помню его тепло и пенку по краям кружки.
К ужину посреди хаты выдвигали большой заслон, который служил нам столом. Из грубки доставали чугунок с картошкой или супом. Мама приносила из коморы соленые огурцы и помидоры, жарила сало с мясом, ставила блины, испеченные утром. Мы садились всей семьей. Простая деревенская еда, большой стол, родные лица вокруг. Сколько счастья было в этих обыкновенных вечерах!
Как-то ко мне пришла подружка, и мама позвала ее пообедать с нами. Ели жареную картошку. Подружке так понравилось, что дома она тоже решила ее пожарить. А потом удивлялась: «Наташа, почему у вас картошка такая вкусная, а у меня не получилась?» Мы тогда не знали, как объяснить эту разницу. Для меня вкус маминой еды навсегда соединился с ощущением родного дома.
Вечерами мама шила на машинке, пряла шерсть. Мы держали овец, стригли их, чесали шерсть, а она веретеном превращала ее в нитки. Вязать мама не умела, поэтому отдавала пряжу невестке, жене старшего брата, делилась с другими. Мы с Таней тоже вязали из этой шерсти носки. Еще мама делала перьевые подушки и дарила детям и внукам.
Она жалела людей и старалась помочь каждому. Помню, приезжий тракторист увидел ее за стиркой во дворе и попросил постирать ему рубашку. У мамы хватало своих забот, но она не отказала: выстирала, высушила, вернула.
На деревенские праздники ее просили напечь хвороста, цветочков, орешков. Она готовила целыми тазами, не брала денег, хотя работа давалась ей непросто. Тогда я еще не понимала, какой ценой порой обходилась ей эта забота о других.
Праздники в Гажине собирали множество людей. Когда провожали братьев в армию, мебель сдвигали в одну комнату, освобождали место для столов, и дом наполнялся гостями. На свадьбу брата Юры папа раздобыл большую армейскую палатку. Стояло лето, палатку поставили во дворе, и там устроили застолье.
Свадьбы гуляли подолгу. В первый день расписывались, потом делили каравай, на третий день «женили старых», устраивали веселое представление. А в воскресенье к дому приходили и те, кого не приглашали. Играла живая музыка, люди танцевали прямо на улице. Им обязательно выносили угощение, ту самую «чарку и шкварку». Самые стойкие гости заглядывали еще несколько дней. Радостью делились со всей деревней.
По выходным и праздникам возле нашего колодца выставляли большой стол. Собирались соседи, разговаривали, угощались. Посреди стола красовался мамин маковик, а мы, дети, играли неподалеку.
Но с проводами в армию связаны не только праздничные воспоминания. Самым тревожным временем для нашей семьи стала служба брата Адама в Афганистане.
Мама много плакала, молилась перед иконой, просила только об одном: чтобы сын вернулся живым. По вечерам мы включали черно-белый телевизор и смотрели новости. Она подходила к самому экрану, всматривалась в лица солдат. Однажды вдруг воскликнула: «Там Адам! Это был Адам!» Нам казалось, что она ошиблась, но мама так хотела увидеть сына, убедиться, что с ним все хорошо.
Два с половиной года прошли в ожидании. Мы жили от письма до письма, бежали навстречу почтальону: «Есть весточка от Адама?»
А вернулся он неожиданно. В тот вечер я провожала на остановку двоюродных сестру Любу и брата Сашу, которые собирались домой в Светлогорск. Подошли местные ребята: «Наташа, что, Адамка вернулся?» Я растерялась: «Нет…» Но уже подбежали другие: «Вернулся, вернулся!»
Мы помчались к дому, забыв обо всем. Саша даже оставил на остановке сумку с продуктами, которую ему собрали в дорогу.
Адам стоял во дворе, высокий, возмужавший. Вокруг теснились местные парни, обнимали его. В доме собрались бабушка, родные, соседи. Все плакали от радости. Люди подходили к забору, передавали друг другу: «Стасиков сын вернулся живой из Афганистана!»
Брат привез подарки. Мне достался заграничный калькулятор, настоящая диковинка. На следующий день я понесла его в школу. На математике наш классный руководитель Виктор Николаевич сначала сказал: «Коба, спрячь зеркальце!» Потом подошел, заинтересовался, стал рассматривать кнопки. А после урока попросил дать калькулятор домой до утра.
Возвращая его, сказал: «Коба, классная штука! Только деления в нем нет». Непривычную кнопку со знаком деления тогда не сразу распознали. Этот маленький эпизод мы вспоминали с улыбкой. После долгой тревоги так хорошо было снова радоваться обычным вещам.
Подрастая, мы все больше времени проводили со сверстниками. В старшие классы ездили рейсовым автобусом в соседние Головчицы. Порой вместо уроков устраивали себе прогулки. Было у нас место, которое мы называли Парнасом. Водитель знал наши проделки и спрашивал: «Ну что, молодежь, сегодня куда? На Парнас или в школу?» Мы дружно выбирали Парнас, выходили раньше и потом неторопливо шли домой, стараясь вернуться к окончанию занятий.
Однажды папа собрался по делам в Наровлю. Мы вместе вышли из дома, дошли до остановки и сели в один автобус. Я прекрасно знала, что он едет со мной. Но когда водитель задал свой привычный вопрос и все выбрали Парнас, я не захотела отставать от ребят и тоже вышла. Обернулась, а в окне сидит отец и молча смотрит на меня.
Этот взгляд я помню до сих пор. Всю дорогу думала, что будет вечером. Папа вернулся поздно, первый гнев уже прошел, но выговор я получила серьезный. На этом мои поездки на Парнас закончились.
Наталья Белова (КОБА), фото из архива автора.
Окончание в следующем номере.
