Когда в 1970 году началось строительство первой очереди Чернобыльской АЭС, никто не предполагал, что это чудо инженерной мысли и образец прогресса станет началом конца для многих населенных пунктов Беларуси, Украины и России. И миллионам человек придется навсегда покинуть родные места.
В соответствии с планом Совмина в 1966 году начался выбор площадки для будущей первой АЭС на территории Украины. Первый энергоблок ЧАЭС был запущен 26 сентября 1977 года. Второй — в декабре 1978-го. Третий полную мощность в 1 000 МВт освоил 9 июня 1982 года, а четвертый — 28 марта следующего года. Уже в августе того же года ЧАЭС преодолела рубеж в 100 млрд кВт/ч. Параллельно возводились пятый и шестой блоки.
Строительство Припяти, города атомщиков, было начато 4 февраля 1970 года. К 26 апреля 1986-го в Припяти жило около 50 тыс. человек в пяти микрорайонах. Город готовился к расширению для приема будущих работников третьей очереди АЭС — на момент аварии уже была готова площадка под шестой микрорайон.
Атомный гигант
25 апреля 1986 у четвертого энергоблока начало планового ремонта. Перед полной остановкой нужно выполнить стандартный набор работ и испытаний, которые делают на всех станциях. В списке — испытание турбогенератора № 8. Это те самые испытания, вокруг которых потом вырастет целая легенда и катастрофа.
Но, прежде чем перейти к испытаниям, давайте выясним, как вообще устроен реактор. На станции использовался реактор типа РБМК-1 000 (реактор большой мощности канальный на 1 000 мвт электричества). В центре реактора активная зона. Простыми словами, это огромный цилиндр из графита, около 12 м в диаметре и около 7 м в высоту. Внутри этого цилиндра прорезаны тысячи вертикальных каналов, в которые вставлены топливные сборки, там — уран, стержни управления и трубы, по которым идет вода для охлаждения.
Теперь вернемся к тому самому злополучному испытанию. Смысл у него простой — попробовать использовать энергию вращающегося по инерции ротора турбогенератора, чтобы в аварийной ситуации на несколько десятков секунд подпитать насосы. То есть, если реактор срочно глушат, а внешнее питание пропадает, насосы все равно какое-то время будут гонять воду за счет выбегающей турбины.
Испытания официально одобрены министерством энергетики и включены в проекты новых станций с реакторами РБМК. На ЧАЭС такие опыты уже проводили. В 1982 году похожий тест делают на третьем блоке. Результат признают в целом удовлетворительным и решат доработать систему управления генератором. В 1984 и 1985 годах испытания пытаются повторить еще пару раз, но оба раза по техническим причинам останавливают, не доводя до конца.
25 апреля 1986-го эксперимент наконец стартует. В 03.47 тепловая мощность реактора снижена до 1 600 мвт. В 04.13 мощность фиксирует на уровне 1 500 мвт. В 13.05 отключают турбогенератор № 7, в 14.00 отключают систему аварийного охлаждения реактора (САОР). В этот момент происходит событие, которое окажется ключевым — диспетчер «Киевэнерго» требует отложить эксперимент из-за проблем энергоснабжения Киева.
Эксперимент ставят на паузу. Проходит почти 10 часов после начала подготовки и в 23.10 запрет диспетчера снимают. Снова начинается снижение мощности реактора, он выходит на минимально контролируемый уровень — порядка 700 мвт. Из-за работы на пониженной мощности в реакторе запускается процесс, который физики называют «ксеноновым отравлением» — это накопление в активной зоне изотопа ксенона, который глушит реакцию. У этого процесса есть рост, пик и последующий спад. В течение 25 апреля 1986 года пик отравления уже прошел, но к моменту, когда диспетчер дает разрешение снова понижать мощность, начинается обратный процесс — разотравление, и поведение реактора становится менее предсказуемый.
Заместитель главного инженера Анатолий Дятлов приказывает дальше снижать мощность примерно до 500 мвт. Это уже критический режим. После этого процесс отравления возобновляется, что замедляет реакцию. Операторам сложнее удерживать мощность. В 00.28, во время перехода с системы локального автоматического регулирования (ЛАР) на автоматический регулятор общей мощности (АР), оператор не смог удержать мощность на заданном уровне и она снизилась до 30 мвт, нейтронная мощность упала до нуля. За несколько минут удается поднять мощность до 160-200 мвт. Операторы решают продолжать и дальше извлекают стержни ручного регулирования. В 01.22 в реакторе остается всего 6 стержней, при том, что по правилам должно быть минимум 26.
За секунды до катастрофы
Подготовка к испытанию формально завершена, эксперимент начинается. Обороты насосов, подключенных к выбегающему генератору, снижаются. Реактор снова начинает набирать мощность. В 01.23 старший инженер управления турбиной поворачивает ключ аварийной защиты турбины, которая должна мгновенно погасить реактор, ввести все стержни в активную зону и остановить цепную реакцию. По замыслу проектировщиков, это кнопка спасения. Параллельно старший мастер электроцеха нажимает кнопку МПА (максимальная проектная авария) на панели безопасности. Она ставится специально для испытаний выбега, чтобы имитировать сигнал аварии. Сначала все идет штатно, повода для паники нет.
В 1:23:39 зарегистрирован сигнал аварийной защиты АЗ-5 от нажатия кнопки на пульте оператора. Согласно технической документации, если что-то идет не так, нужно немедленно опустить стержни ручного управления. Стержни сделаны из карбида бора, материала, который должен «съесть» нейтроны и заглушить реакцию. Но есть нюанс: наконечники этих стержней графитовые. И когда стержни начинают входить в зону, то первые десятки сантиметров в активную зону входит не поглощающий карбид бора, а тот самый графит. В тех условиях он не гасит реакцию, а дает ей дополнительный толчок. Реактор не был заглушен, а наоборот, начал разгоняться.
В следующие несколько секунд зарегистрированы различные сигналы, свидетельствующие об очень быстром росте мощности, затем регистрирующие системы вышли из строя.
Когда большая часть стержней из карбида бора входит в активную зону, это уже не имеет никакого значения: вода в каналах вскипает, образуется огромное облако пара, выхода у него нет. Происходит взрыв. Верхняя плита реактора весом около 1 000 тонн трескается, разогретые до белого каления фрагменты активной зоны вылетают наружу. К 1:23:47-1:23:50 четвертый энергоблок перестает существовать как реактор…
Не ради славы
Ночь на 26 апреля 1986 года для пожарных начинается обычно: смена, дежурка, разговоры про семью… Никто из них не планировал подвиг. Они вообще ничего не планировали, просто заступили на смену. В 1.30 в часть поступает вызов — пожар на станции. Никаких спецуказаний, никакой фразы «разрушен реактор». Ни диспетчеры, ни руководство станции еще до конца не понимают, что произошло. Для пожарных это звучит как обычная задача: горит крыша — надо ехать тушить.
Первым к четвертому энергоблоку прибывает караул военизированной пожарной части № 2 (ВПЧ-2). Это часть, которая по уставу прикрывает именно атомную станцию. Командир караула — лейтенант внутренней службы Владимир Правик.
Наличие высокого уровня радиации было установлено только примерно в 03.30. Пожарные расчеты, которые едут на вызов, одеты в боевки. Никаких средств защиты от радиации нет. К моменту их прибытия пожар уже такой силы, что есть риск, что загорится третий энергоблок, который связан с четвертым общим переходом. И у этой конструкции, где стоит четвертый реактор, крыша машинного зала покрыта не огнеупорным материалом, как положено, а обычным горючим битумом.
Сразу после прибытия пожару присваивается третий номер сложности. Это значит, к месту ЧП направят все ближайшие пожарные расчеты из городов Киевской области.
На объекте адская мешанина: часть здания разрушена, валит дым, в воздухе висит то самое озоновое свечение, о котором потом будут писать как о признаке очень высокого уровня радиации, на земле обломки графита и топлива, но для большинства это просто какие-то черные куски, шлак. Задача пожарных — не дать огню перекинуться на третий блок. Правик делит людей на звенья, подает стволы на крышу машинного зала, где уже полыхают локальные очаги.
Через несколько минут к станции подъезжает личный состав и техника СВПЧ-6 из Припяти во главе с начальником караула Виктором Кибенком.
Первые симптомы обучения у пожарных появятся уже через 20-30 минут. Это подтвердят и врачи, и сами участники событий. Тошнота, рвота, резкая слабость и металлический привкус во рту, сухость, чувство, будто жжет кожу. Но задачи никто не отменяет, огонь по-прежнему надо сбивать. Люди работают под открытым небом, над разрушенным реактором, буквально в факеле радиоактивной пыли.
К этому моменту к ЧАЭС стянуты десятки пожарных машин. По данным постсоветских обзоров к тушению пожара привлекли 37 расчетов, 186 человек и 81 автомобиль. Но именно первые караулы Правика и Кибенка приняли на себя максимальный удар. Они зашли в зону самых высоких уровней радиации, когда еще мало кто понимал масштаб происходящего. Задача пожарных на крыше, по сути, была самоубийственной, но крайне важной. Если бы огонь перекинулся на третий энергоблок, в котором продолжал работать реактор, последствия могли быть катастрофичнее.
Среди тех, кто оказался в этом адском котле из пламени и радиации, были братья Шавреи, уроженцы деревни Белая Сорока Наровлянского района.
От первого лица
Старший пожарный караула Леонид Шаврей вспоминал, как это выглядело глазами обычного спасателя.
«Дежурство мое было с 25 на 26 апреля. В карауле нас десять человек. Дежурство шло нормально: днем были занятия, а вечером — подготовка техники к сдаче. У нас было семь машин — наших четыре, остальные резервные. Мы должны были сдавать дежурство утром — с восьми до половины девятого. Все было тихо, никаких происшествий. Правик сидел в начкараульской комнате — что-то писал, конспекты, что ли. Некоторые заступили в наряд на 2-3 часа, другие отдыхали. Я как раз отдыхал.
Я временно исполнял обязанности командира отделения. Там есть топчаны, я отдыхал, уснул. Слышу, вроде, стук глухо. Сирена сработала. Я быстро вскакиваю, быстро оделся. В гараже открыты двери, там шум: «Вон, смотри, горит!» Выскакиваю, облако такое, столб огня и облако черное над трубой. Смотрю, над атомной станцией грибовидный шар весь черный. Нога у этого гриба была, наверное, метров 100 в высоту. Огненно-яркая такая, переливалась всеми цветами радуги…
Когда с отделением я поднялся на крышу машзала, то увидел, что она вся продырявлена, парапеты обрушены, провода высокого напряжения оборваны и искрят, вокруг валяются осколки графита, бетонные обломки. Битум на крыше был настолько расплавлен, что сапоги и пожарные рукава вязли в нем, сама крыша под ногами вся шаталась, как будто висела на тросах… Около семи утра пожар был локализован. Мы спустились вниз, меня что–то начало сильно тошнить, кружилась голова. Попросил у ребят сигарету, закурил, она показалась такой сладкой, как будто была пропитана медом…
В столовой пожарным дали таблетки. Леонид положил их в рот, глотнул воды, и у него началась рвота. Но он в санчасть не пошел, после смены взял машину и вывез из Припяти жену с ребенком. 26 вечером вместе с сослуживцами пошел в больницу проведать коллег. Но в больницу их не пустили. Переговаривались, стоя под окнами.
«На втором этаже все выглядывали в окна, здоровались, все нормальные, веселые. У Правика, правда, лицо было набрякшее, опухшее, он изменился. Я разговаривал с ним: «Как самочувствие? «Нормально. А у вас?» «Тоже нормально», — говорю. И спрашиваю: «А что вам делают?» — «Капельницы ставят и уколы дают».
Попрощались до завтра, а назавтра нам сказали, что их увезли в Москву».
Иван и Петр
В числе 12 пожарных и работников АЭС, которых самолетами перебросили в 6-ю московскую клинику, был и Иван Шаврей.
Отправляясь из Наровли на службу в Припять, Иван обычно заезжал в родную Белую Сороку, что в 10 км от станции. Глушил мотор, заходил в родной дом. Мать протягивала кружку парного молока. Мужчина садился под вишней, хозяйским глазом оглядывал ладный дом, в котором вырос он, а еще Леня, Мария, Таня, Петя, Лена…
В тот день Иван спал в родной хате. И приснился ему сон. На все небо он увидел Богородицу с младенцем на руках. Лицо красоты неописуемой, а в глазах слезы. Она уплывала и исчезала в облаках, но с золотого ее плаща лились на землю желтые лучи. Он проснулся и рассказал свой сон матери, которая шла доить корову. «Не к добру это, Ваня. Увидеть Богородицу не каждому дано. Под ее покровом всяк спасается. Может, тебе намек, чтоб не гонял на мотоцикле?» В тот день Иван ехал на дежурство на редкость медленно…
В 2020 году мне посчастливилось пообщаться с Иваном Михайловичем. И его рассказ о событиях той трагической ночи до сих производит на меня сильное впечатление.
«25 апреля 1986 года, в обычный день, наш караул заступил на обычное дежурство. Ночь теплая, мы — я, диспетчер, дневальный по гаражу — вышли из помещения, отдыхаем. На станции все тихо, мы говорим о том, что весна нынче ранняя, скоро картошку сажать. В этот момент на центральном оповещательном пункте, на который запитана вся станция и который немедля сигнализирует о малейших неполадках на ней, срабатывает сигнализация. Диспетчер Сергей Лягун глянул на пульт и обомлел: похоже, вся система противопожарной безопасности вышла из строя. А затем такой хлопок — похоже на выброс пара, к которым мы уже привыкли и внимания не обращали. Я выскакиваю на улицу, и тут как тряханет! Два взрыва внутри и затем третий, которым разворотило крышу четвертого блока… Этот огненный шар у меня и сегодня перед глазами… Огненно-черный такой, висел еще метрах в ста над блоком. Взрыв был такой силы, что железобетонные плиты раскидало на сотни метров вокруг. Диспетчер включил тревожную сигнализацию, и мы пошли… Начальник караула Володя Правик и Леня побежали на разведку в машинный зал — нужно было посмотреть, где проложить рукава, как подать воду. Все сухотрубы оказались порванными. И мы, у каждого по четыре скатки рукавов, через третий энергоблок поднялись по лестнице бегом на 71 метр и стали на четвертом блоке по ряду «А». Но пожар уже перебрасывался на кровлю третьего энергоблока, и Правик дал команду сниматься на ряд «Б». На наше место прибыло отделение пожарной части Припяти под командованием Виктора Кибенка. А мы опять бегом спустились вниз, объехали блок, поднялись наверх. Это был сущий ад! Сумасшедшая температура, дым, огонь, горящие куски графита под ногами, по которым мы топтались и которые заливали водой».
О том, что на станции произошла авария, старший лейтенант, инспектор военизированной пожарной части № 2 Петр Шаврей узнал от водителя командира ВПЧ. Разбудив его трелью звонка, он прокричал: «Быстрее на станцию! Пожар!» Петр Михайлович подумал, что это взорвался пятый реактор, за пожарную безопасность которого он отвечал по должности.
Загрузились в машину, поехали. Только когда выехали на яновский железнодорожный мост, он понял, что горит четвертый энергоблок. Развалины реактора были видны как на ладони.
«В какой-то момент я вздохнул с облегчением, что это не мой реактор взорвался. Но сразу мозг переключился в другом направлении, ведь на станции пожар полыхает. Как только приехали, сбросил туфли, надел кирзовые сапоги и противогаз, прямо на китель — плащ. Слышу знакомый голос, поднимаю голову, а с крыши брат леня кричит: «Нет воды! Давайте пожарные рукава, эти сгорели!» Нужно было срочно разворачивать насосную станцию, подавать воду в рукава. А развалины кругом, не проехать. В одном месте наш ЗИЛ напоролся передним колесом на арматурину. Я этот прут вытащил голыми руками, а он оказался радиоактивным — кожа с рук потом лохмотьями слезала. Но доехали, организовали подачу воды, быстро, без суеты.
Только в семь утра мы спустились с крыши, нас направили в противорадиационное убежище. Вот тут меня и накрыло. Ноги ватные, пить хочется страшно. Умру, казалось, если не попью. А воды нет. Я к пожарному шлангу, открыл, глотаю. Она холодная, чистая, вкусная… Потом в больнице мне сказали, что эта радиоактивная водичка выжгла всю слизистую желудка. Здесь снова увидел Леню, ему уже было очень плохо…
На борт, ушедший в Москву с их товарищами, Леонид и Петр не попали. Они лечились в Киеве. Удивительно, но получив колоссальные дозы радиации, — Леонид — 600 рентген, Иван — 500, Петр — 200 — все трое выжили. Не знаю, то ли благодаря профессионализму врачей, то ли Богородице, которую видел во сне Иван Михайлович накануне трагедии. Мужчины даже не догадывались, что они и их сослуживцы буквально спасли человечество.
А пока братья Шавреи боролись за жизнь, жители их родной Белой Сороки и сотен других населенных пунктов навсегда покидали свои дома. Началась эвакуация.
Алеся ЛИТВИН, фото из открытых интернет-источников
